Описание окружающей местности

«На другой день, в восемь часов утра, Пьер с Несвицким приехали в Сокольницкий лес и нашли там уже Долохова, Денисова и Ростова. Пьер имел вид человека, занятого какими-то соображениями, вовсе не касающимися до предстоящего дела. Осунувшееся лицо его было желто. Он, видимо, не спал эту ночь. Он рассеянно оглядывался вокруг себя и морщился, как будто от яркого солнца. Два соображения исключительно занимали его: виновность его жены, в которой после бессонной ночи уже не оставалось ни малейшего сомнения, и невинность Долохова, не имевшего никакой причины беречь честь чужого для него человека. «Может быть, я бы то же самое сделал бы на его месте, — думал Пьер. — Даже наверное я бы сделал то же самое. К чему же эта дуэль, это убийство? Или я убью его, или он попадет мне в голову, в локоть, в коленку. Уйти отсюда, бежать, зарыться куда-нибудь», — приходило ему в голову. Но именно в те минуты, когда ему приходили такие мысли, он с особенно спокойным и рассеянным видом, внушавшим уважение смотревшим на него, спрашивал: «Скоро ли и готово ли?»

Когда все было готово, сабли воткнуты в снег, означая барьер, до которого следовало сходиться, и пистолеты заряжены, Несвицкий подошел к Пьеру.

— Я бы не исполнил своей обязанности, граф, — сказал он робким голосом, — и не оправдал бы того доверия и чести, которые вы мне сделали, выбрав меня своим секундантом, ежели бы я в эту важную, очень важную минуту не сказал вам всей правды. Я полагаю, что дело это не имеет достаточно причин и что не стоит того, чтобы за него проливать кровь... Вы были неправы, вы погорячились...

— Ах, да, ужасно глупо... — сказал Пьер.

— Так позвольте мне передать ваше сожаление, и я уверен, что наши противники согласятся принять ваше извинение, — сказал Несвицкий (так же как и другие участники дела и как все в подобных делах, не веря еще, чтобы дело дошло до действительной дуэли). Вы знаете, граф, гораздо благороднее сознать свою ошибку, чем довести дело до непоправимого. Обиды ни с одной стороны не было. Позвольте мне переговорить...

— Нет, об чем же говорить! — сказал Пьер, — все равно... Так готово? — прибавил он. — Вы мне скажите только, как куда ходить и стрелять куда? — сказал он, неестественно кротко улыбаясь. Он взял в руки пистолет, стал расспрашивать о способе спуска, так как он до сих пор не держал в руках пистолета, в чем он не хотел сознаться. — Ах, да, вот как, я знаю, я забыл только, — говорил он.

— Никаких извинений, ничего решительно, — отвечал Долохов Денисову, который с своей стороны тоже сделал попытку примирения и тоже подошел к назначенному месту.

Место для поединка было выбрано шагах в восьмидесяти от дороги, на которой остались сани, на небольшой полянке соснового леса, покрытой истаявшим от стоявших последние дни оттепелей снегом. Противники стояли шагах в сорока друг от друга, у краев поляны. Секунданты, размеряя шаги, проложили отпечатавшиеся по мокрому глубокому снегу следы от того места, где они стояли, до сабель Несвицкого и Денисова, означавших барьер и воткнутых в десяти шагах друг от друга. Оттепель и туман продолжались; за сорок шагов неясно было видно друг друга. Минуты три все было уже готово, и все-таки медлили начинать. Все молчали.

— Ну, начинайте, — сказал Долохов.

— Что ж, — сказал Пьер, все так же улыбаясь. Становилось страшно. Очевидно было, что дело, начавшееся так легко, уже ничем не могло быть предотвращено, что оно шло само собою, уже независимо от воли людей, и должно было совершиться. Денисов первый вышел вперед до барьера и провозгласил:

— Так как пг'отивники отказались от пг'имиг'ения, то не угодно ли начинать: взять пистолеты и по слову тг'и начинать сходиться.

— Г...аз! Два! Т'ги!.. — сердито прокричал Денисов и отошел в сторону. Оба пошли по протоптанным дорожкам все ближе и ближе, в тумане узнавая друг друга. Противники имели право, сходясь до барьера, стрелять, когда кто захочет. Долохов шел медленно, не поднимая пистолета, вглядываясь своими светлыми, блестящими, голубыми глазами в лицо своего противника. Рот его, как всегда, имел на себе подобие улыбки.

При слове три Пьер быстрыми шагами пошел вперед, сбиваясь с протоптанной дорожки и шагая по цельному снегу. Пьер держал пистолет, вытянув вперед правую руку, видимо, боясь, как бы из этого пистолета не убить самого себя. Левую руку он старательно отставлял назад, потому что ему хотелось поддержать ею правую руку, а он знал, что этого нельзя было. Пройдя шагов шесть и сбившись с дорожки в снег, Пьер оглянулся под ноги, опять быстро взглянул на Долохова и, потянув пальцем, как его учили, выстрелил. Никак не ожидая такого сильного звука, Пьер вздрогнул от своего выстрела, потом улыбнулся сам своему впечатлению и остановился. Дым, особенно густой от тумана, помешал ему видеть в первое мгновение; но другого выстрела, которого он ждал, не последовало. Только слышны были торопливые шаги Долохова, и из-за дыма показалась его фигура. Одною рукою он держался за левый бок, другой сжимал опущенный пистолет. Лицо его было бледно. Ростов подбежал и что-то сказал ему.

— Не... нет, — проговорил сквозь зубы Долохов, — нет, не кончено, — и, сделав еще несколько падающих, ковыляющих шагов до самой сабли, упал на снег подле нее. Левая рука его была в крови, он обтер ее о сюртук и оперся ею. Лицо его было бледно, нахмурено и дрожало.

— Пожалу... — начал Долохов, но не мог сразу выговорить... — пожалуйте, — договорил он с усилием. Пьер, едва удерживая рыдания, побежал к Долохову и хотел уже перейти пространство, отделяющее барьеры, как Долохов крикнул: — К барьеру! — И Пьер, поняв, в чем дело, остановился у своей сабли. Только десять шагов разделяло их. Долохов опустился головой к снегу, жадно укусил снег, опять поднял голову, поправился, подобрал ноги и сел, отыскивая прочный центр тяжести. Он глотал холодный снег и сосал его; губы его дрожали, но все улыбались; глаза блестели усилием и злобой последних собранных сил. Он поднял пистолет и стал целиться.

— Боком, закройтесь пистолетом, — проговорил Несвицкий.

— Закг'ойтесь! — не выдержав, крикнул даже Денисов своему противнику.

Пьер с кроткой улыбкой сожаления и раскаяния, беспомощно расставив ноги и руки, прямо своей широкой грудью стоял перед Долоховым и грустно смотрел на него. Денисов, Ростов и Несвицкий зажмурились. В одно и то же время они услыхали выстрел и злой крик Долохова.

— Мимо! — крикнул Долохов и бессильно лег на снег лицом книзу. Пьер схватился за голову и, повернувшись назад, пошел в лес, шагая целиком по снегу и вслух приговаривая непонятные слова.

— Глупо... глупо! Смерть... ложь... — твердил он морщась. Несвицкий остановил его и повез домой.

Ростов с Денисовым повезли раненого Долохова.»

 

Л.Н. Толстой «Война и мир». Том второй. Часть первая. Главы IV-V.

 

Дуэль Пьера и Долохова часто вспоминают как сцену ревности, вздорную вспышку нелепого увальня и неожиданный успех без всяких предпосылок. Никак не могу согласиться с таким взглядом – слишком точно и ёмко Толстой изображает причины и последствия этой сцены, чтобы свести её суть к бытовой ссоре.

В пространственной системе романа Москва и Петербург выступают в роли центров социальной конвенции, власти и закреплённых ролей. Важные эмоциональные и духовные сдвиги в романе обычно происходят в движении от центра к периферии – на дороге, в усадьбе, на поле сражения, путевой станции или в ином внеинтерьерном пространстве.

Особенно это проявляется в истории Пьера с его постоянными центробежными перемещениями из столиц. Сцена дуэли является весьма точным примером такой логики: конфликт зарождается в одном из наиболее ритуализированных пространств Москвы – Английском клубе, а развязка переносится за городские пределы, в Сокольницкий лес. Сокольники здесь не просто реалистическая декорация, но пороговая зона, где салонный сценарий даёт сбой, а Пьер впервые действует – ещё не свободно и нравственно зрело, но уже не вполне как объект чужой воли.

Так символическое значение Сокольничьей рощи в том, что она находится за пределом городского общества, но не за пределом его ритуалов. Лес здесь не становится романтическим пространством очищения – дуэльные правила приехали сюда вместе с людьми, однако на поляне среди вековых сосен исчезают салонные декорации, а туман и оттепель стирают привычные социальные ориентиры. Сюда Пьер приносит с собой и ревность, и страх, и строгие правила смертельной схватки; природа не даёт ему готового спасения. Здесь не просто «порочный город» противопоставляется «целительной природе», но совершается переход через границу культурных кодов. К Пьеру здесь вполне применимо лотмановское понятие подвижного героя.

 Пьер – наследник огромного состояния, муж, возможно самой многообещающей светской дамы, оказывается вхож в высшие круги, – но почти ничего из этого не выбирает вполне свободно. В Английском клубе на приёме в честь Багратиона Пьер оказывается доведён до предела противоречием между собственным положением в свете, ролью, которую свет отвёл ему, и полнейшей неспособностью его к светскому этикету, притворству и принятию готовых ответов. Его богатство и семейный статус – лишь роли, распределённые вокруг него другими людьми. Долохов, живущий в коде репутации, риска и превосходства, намеренно провоцирует Пьера, демонстрируя право распоряжаться ситуацией.

Именно здесь происходит взрыв, и Пьер совершает свой первый жест сопротивления – вызов, – но формулирует его сумбурно и невнятно, на языке, который не выбирал и которым не владеет. Это вспышка, в которой униженный человек вдруг прекращает терпеть.

Его действие свободно не потому, что оно разумно, а потому, что оно не совпадает с ожиданиями среды, однако сам Пьер пока не становится свободным субъектом: он растерян и теряется в правилах дуэли, его постоянно направляют. Ритуал захватывает его и превращает спонтанный протест в смертельную процедуру. Первая субъектность Пьера не суверенна. Пьер покидает пространство, где он был объектом светских манипуляций, но не попадает в пространство чистой личной свободы. Он лишь меняет один социальный язык на другой: язык салонного унижения – на язык дуэльной чести.

Парадокс именно в том, что субъектность Пьера появляется внутри ложного ритуала. Он вынужден говорить языком света – языком вызова, секундантов и пистолетов, – потому что других слов для отказа от унижения у него ещё нет.

Дуэль в романе одновременно серьёзна и глубоко иронична. Внешне всё происходит по правилам: есть секунданты, назначены место и время. Но внутренне ритуал разрушен.

Долохов – опытный бретёр, уверенный в своих навыках. Исход для него представляется предсказуемым. Долохов – не картинный «злодей», а человек, профессионально владеющий культурным языком дуэли. Он полагается на порядок: опытный стрелок против неопытного противника. Пьер – неловкий и неумелый дилетант, контроль над ситуацией у него практически полностью отсутствует. И именно поэтому он – «неправильный» противник; его неумение делает исход статистически и психологически непредсказуемым.

Светский ритуал дуэли в Сокольниках сохраняется, но теряет свою предсказуемость. Выстрел Пьера – не рациональный выбор морально освобождённого человека, а взрыв в системе ожиданий. Он нарушает прогнозируемую логику бретёра и меняет траекторию всех участников.

В момент взрыва его выбор не определяется ни прямой причинностью, ни простой вероятностной логикой; впоследствии сознание стремится представить случившееся как закономерное и почти неизбежное. Для Пьера это особенно точно: позднее можно объяснять дуэль ревностью, унижением, интригой Долохова с Элен. Но в настоящем моменте выстрел не был готовым, продуманным планом. Он рождается на пересечении аффекта, социальной процедуры, страха и случайного телесного действия.

Вызов Пьером Долохова – это и есть важная, противоречивая ранняя форма субъектности. Его субъектность появляется в зазоре между языками, в неумелом и непредсказуемом действии, которое оба кода не могут полностью объяснить.

Толстой в романе разрушает торжественную форму инициации. Пьер не овладевает собой – напротив, он испытывает ужас, растерянность и отвращение. Его первое действие оказывается не сознательным самоутверждением, а почти случайным выстрелом, который может лишить человека жизни.

И всё же после этого Пьер уже не может вернуться к прежней покорности. Он говорит Элен то, чего раньше не мог сказать: осознаёт невозможность их брака, уезжает, переживает нравственный кризис и обращается к масонству в попытке найти сознательные основания жизни. Дуэль открывает не готовое «я», а пустоту, из которой оно должно быть построено. Пьер впервые становится действующим лицом собственной жизни – не потому, что побеждает Долохова, а потому, что перестаёт быть безмолвным предметом чужой игры. Но его первый самостоятельный жест оказывается выстрелом: Толстой показывает, что рождение свободы может начаться не с ясности, а с насилия, страха и нравственного стыда.

Лотман Ю.М. Статьи по семиотике культуры и искусства. Спб., 2002.

Толстой Л.Н. Война и мир, роман в 4 т.— М., 1988.

Рачинский Я.З. Полный словарь названий московских улиц. — М., 2011.

Kokobobo A. Using digital technologies to uncover the geographic dimension of Tolstoy’s War and Peace // Russian Literature, 2021.

Для просмотра вам необходимо зарегистрироваться